Черные дыры и экзопланеты
Фото: Марина Меркулова

Фото: Марина Меркулова

«Русская планета» поговорила с астрофизиком Сергеем Поповым о том, к каким открытиям подходит современная наука

В Ростове-на-Дону прошла сессия федерального проекта «Энергия науки», где все желающие ростовчане могли послушать лекции по астрофизике, медицине будущего и научной журналистике. «Энергия науки» — площадка для популяризации научных знаний, благодаря которой лекции известных ученых проходят в 16 городах России. Центральной темой для Ростова-на-Дону стала астрофизика. Сергей Попов, доктор физико-математических наук, ведущий научный сотрудник Государственного астрономического института им. П.К. Штернберга МГУ прочел для ростовчан лекции «Астрофизики меняют мир: главные открытия столетия» и «Самые интересные объекты во вселенной: пульсары, магнитары и все-все-все». «Русская планета» поговорила с ученым об открытиях будущего, гравитационных волнах и научном сообществе России.

– Зачем обычному человеку знать астрофизику? Как вы сформулировали это для себя?

– Если именно для себя, то я бы сказал, что это просто интересно. Если искать больший мотив, в идеале он таков: если мы хотим построить демократическое общество, то должны понимать, что это не только много прав для каждого гражданина, но и много обязанностей. Чтобы выполнять какие-либо обязанности, нужно прилагать к этому усилия, в частности, что-то знать. Вот ради чего «Росатом» отчасти это делает? Если бы население решало, строить ли атомную станцию или не строить, то я бы хотел, чтобы люди делали выбор не на основе эмоций, а на основе знаний и понимания, что происходит, на основе осознанного выбора. А для этого нужны знания. Самые разные.

– Чтобы строить атомную станцию, не обязательно знать про нейтронные звезды и черные дыры.

– Конечно, есть знания очевидно более нужные. Но часто неинтересно получать только нужные знания. Поэтому нужна такая смесь. Часть знаний может быть интересна, тем не менее, она связана с нужными. Вот я о чем-то говорю, а после этого может прийти человек и рассказывать про атомные электростанции. Ему будет проще, потому что уже с интересной лекции люди усвоили, что такое протоны, нейтроны, из чего они состоят, как они могут вступать в реакции или не могут.

– Научно-популярная лекция — это все же упрощенная версия научных знаний. Как вы делаете отбор фактов?

– Я не отбираю. Есть важные факты, о которых я могу говорить на разных уровнях: для студентов, научных семинаров, школьников. Но важные факты все равно остаются важными фактами. Просто я по-другому рассказываю об этих фактах людям, которые не являются специалистами. Неважно, школьники это или профессиональные биологи, которые точно так же знают физику, как ученики.

– Где интерес физика и интерес обывателя сходятся?

– По областям делить трудно. Природа вся устроена интересно. Эта не литература, где есть плохие и хорошие книги. Тут все по-своему интересно. Вопрос в том, как про это рассказывать. Конечно, есть вещи, которые легче популяризировать, потому что они уже раскручены. Все любят лекции про бозон Хиггса. И перестанут любить лет через десять, когда это прекратит быть топовой темой и появится что-то другое. Можно отталкиваться от идеи того, что на самом деле науке интересно сейчас, а не является модным сиюминутным моментом.

– Бозон Хиггса ведь раскрутило государство.

– Отчасти да. Это как раз пример того, как работает правильная модель. ЦЕРН (Европейский центр ядерных исследований. — примеч. РП.) строится на коллективных взносах европейских стран. И там необходимо уговаривать, объяснять избирателю, почему большую сумму денег надо потратить на это, а не на какие-то другие исследования или, вообще, не на исследования, а на стройку нового шоссе. И поэтому люди тратят большие усилия. Но бозон Хиггса — это, правда, важная тема.

– А в России какая модель взаимодействия?

– На мой взгляд, абсолютно другая. В основном решение принимаются волюнтаристским методом. У нас поэтому немножко хуже с популяризацией. Для успеха какой-то научной группы, как правило, не нужно апеллировать к общественности для того, чтобы продвинуть свои исследования. Поэтому в России популяризацией науки занимаются люди, которым это просто интересно само по себе.

– Это связано с закрытостью научного сообщества в России?

– Научное сообщество — оно везде одинаковое. Нельзя сказать, что в Штатах оно открытое. Оно вынуждено быть открытым, чтобы продвигать свои исследования. Так как продвижение исследований, в частности, зависит и от простых избирателей, которые могут влиять на распределение госбюджета, в том числе и на научные нужды. Например, телескоп Хаббла (Космическая обсерватория на орбите вокруг Земли. — примеч. РП.) спасли простые избиратели. Его финансирование должны были закрыть несколько лет назад, но, благодаря тому, что создатели проекта вкладывались в пиар, они смогли обратиться к людям, а те — к конгрессмену. Проект продлили. Мне кажется, что у нас в стране эта система не может работать по определению.

– Вы говорили о том, что астрофизика будет смешиваться с другими науками и становится междисциплинарной. Что это значит?

– Это не основной тренд, но такое явление будет. Это связано с тем, что мы сейчас стали активно открывать экзопланеты — планеты вне Солнечной системы, вращающиеся вокруг своих звезд. И, конечно, самым важным вопросом является вопрос об обитаемости этих планет. Можно фантазировать и надеяться, что в ближайшие десятилетия развитие техники наблюдения позволит измерять состав атмосфер этих планет и тогда встанет вопрос о том, что там может быть с жизнью. Возможно, спутники Земли будут анализировать воду на спутниках Юпитера и Сатурна, чтобы найти там хотя бы какие-то бактерии. Тогда встанут биологические вопросы, но данные для них будут получаться астрономическими методами.

– Какие еще приоритетные вопросы стоят перед астрофизикой?

– Астрофизика — наука наблюдательная. И поэтому список важных вопросов нам немножко диктует наши наблюдательные возможности. Экзопланеты научились наблюдать в 90-х, поэтому сейчас это стало горячей темой. Много интересных результатов добиваемся в космологии. Появилась возможность что-то узнавать о молодости вселенной. Это стало важной задачей. Нужно понимать, что в современной науке очень редко бывает так: астрономы увидели, как пишут в новостях. Это не совсем так. Это очень сложная постановка наблюдения, довольна долгая. Сложнейшая обработка данных. Данные со спутника могут обрабатываться несколько лет, прежде чем будет какой-то результат. И плюс есть огромное количество теоретических моделей, которые до наблюдений все это уже объясняли. То есть довольно сложный процесс. Сейчас приоритетными вопросами астрофизики являются космология и экзопланеты. Когда запустят следующий космический телескоп, наверно, будет много важной информации по самым первым галактикам и звездам, потому что он сможет их видеть. И тогда то, что является работой только для теоретиков, выйдет на совершенно новый уровень и появятся какие-то результаты.

– Гравитационные волны, о которых сегодня говорят как о следующем открытии, предсказаны теоретически и косвенно доказаны. Когда их существование станет фактом, что изменится в картине мира?

– Вот нашли бозон Хиггса. Нашли там, где надо. Поэтому картину мира он не поменял. Это похоже на то, как человек ищет, где его кошелек. Вот он нашел кошелек — картина мира не изменилась, но он испытывает страшное облегчение: «Нашел! На месте!». Картина мира меняется, если кошелек не найти. Если найдут гравитационные волны, в целом ничего не изменится. Но, во-первых, будет доказан очень важный момент в происхождении Вселенной, а второе, люди получат в свое распоряжение очень важный инструмент. Например, изучая черные дыры сейчас, мы видим вещество, которое крутится вокруг на расстоянии нескольких радиусов черной дыры. А если мы будем видеть гравитационные волны от слияния черных дыр, то мы фактически увидим, как черная дыра взаимодействует с горизонтом другой черной дыры. Это будет совершенно уникальный способ узнавать что-то новое о черных дырах. То же самое и нейтронные звезды: как бы мы их изощренно не наблюдали, мы видим то, что происходит снаружи, а нам интересно про внутреннее строение. Единственный способ узнать, что там внутри — столкнуть нейтронную звезду с другой нейтронной звездой и увидеть, что же происходит там. Поэтому детектор гравитационных волн станет телескопом для наблюдения совершенно уникальных процессов, которые по-другому мы наблюдать пока не можем.

– На лекциях вы говорили об открытиях, которые не только изменили научную картину мира, но повлияли и на культуру. В XXI веке есть такие открытия?

– В астрофизике в XXI веке, мне кажется, еще не было. А в конце XX века — открытие ускоренного расширения Вселенной, в принципе, изменило картину мира и создало необходимость введения темной энергии, которая является, в некотором смысле, основной составляющей нашей Вселенной. Открытие такого удивительного разнообразия планет и планетных систем, может не для всех, но меняет картину мира, потому что в целом люди немножко по-другому себе это представляли.

Маленькие люди и большие машины Далее в рубрике Маленькие люди и большие машиныКак промышленный гигант — завод «Ростсельмаш» — менял город, страну и человека Читайте в рубрике «Титульная страница» Об «убийцах» Дмитрия Марьянова и Константина СарсанииСмерть знаменитого актера и футбольного функционера вызвала вопросы Об «убийцах» Дмитрия Марьянова и Константина Сарсании

Комментарии

Авторизуйтесь чтобы оставлять комментарии.
Интересное в интернете
80 000 подписчиков уже с нами!
Читайте «Русскую планету» в социальных сетях и участвуйте в дискуссиях
Каждую пятницу мы будем присылать вам сборник самых важных
и интересных материалов за неделю. Это того стоит.
Закрыть окно Вы успешно подписались на еженедельную рассылку лучших статей. Спасибо!
Станьте нашим читателем,
сделайте жизнь интереснее!
Помимо актуальной повестки дня, мы также публикуем:
аналитику, обзоры, интервью, исторические исследования.
личный кабинет
Спасибо, я уже читаю «Русскую Планету»